<<   Адоньева С. Б.  Конвенции магико-ритуальных актов

Слово-дело не переломить.
(из заговора)

Под ритуалом понимается сложное социальное действие, форма которого обеспечивается каноном. Соответственно, каждое последующее воспроизведение ритуала призвано восстанавливать каноническую форму, что, в свою очередь, предполагает неизменность воспроизводимого в ритуале смысла. Таков подход к ритуалу, когда он рассматривается в перспективе от реализации к образцу. Отметим, что такая перспектива обычно мыслится во временных категориях: от прошлого образца к настоящей реализации. Ее естественным следствием оказывается рассмотрение новых записей магических текстов, оформляющих ритуал, по отношению к предыдущим. Другой взгляд — направленный от сегодня к завтра, взгляд с учетом дейктического центра, — обнаруживает значительную свободу в отношении использования магико-ритуальных форм теми, кого считают ритуальными специалистами.

Усомниться в бесспорности общего мнения о том, что контролю в передаче и сохранении подлежат сами магические тексты[1], заставил нас ряд фактов, с которыми мы столкнулись в процессе полевой работы в Белозерском и Вашкинском районах Вологодской области, значительная часть которой была посвящена исследованию традиционной магии.

Во-первых, магические речевые акты-обращения, как показывает сопоставление записей, представляют собой скорее прагматические клише, чем репродуцированные тексты. Различие между первыми и вторыми состоит в том, что прагматические клише задают структуру коммуникативного акта, они фиксированы в отношении плана речи — адресата, адресанта, иллокутивных намерений и социальных конвенций, которые определяют данный тип взаимодействия в данной социальной среде. Они ориентированы на соблюдение правил, но не воспроизведение текстов. Именно соблюдение конвенций взаимодействия является условием их эффективности.

Приведем в качестве примера текст интервью, в котором рассказывается об использовании магической стратегии обращения к «хозяину» (домовому), примененной вне какого-либо обучения старшим или знающим. На фоне имеющихся у нас сведений о том, что магические навыки предполагают особые посвятительные процедуры (передачу «знания»), сообщение о том, что магическое обращение осуществлено на основании опыта общих принципов взаимодействия (обращение и просьба), представляется значимым для определения различий в характере действий, осуществляемых посредством заговоров, использующих разные прагматические показатели:

Ваш20-2 [2]

У меня был случай: значит, уехала кума вот у меня, поехала на операцию.. А у её две коровы. И одна корова, что кроме неё никто подоить не мог. Но она меня попросила пообряжаться. Я знаю, сказала, что корова такая у её, вот, этот, пришла и вот она всё на меня глядит-глядит. Она всё, этот, переступает-переступает, а потом не понравится — и даст ногой.

Вот, я пришла один раз да всё, она — прямо на убой, прямо это всё, а хозяин пришёл, дак так разозлился на неё, за рога схватил и говорит: «Счас тебе голову оторву! Да всё тебя за…» Ну в общем это всё, я говорю: «Ну и что», я говорю, «не надо». Я говорю: «Давай-ко», я говорю, «мы сами с ней разберёмся.» Я думаю: ну что же делать-то, ну как?

Ну, надо как-то корову доить. Ну вот, давай-ко я у хозяина попрошусь. Как умею. Ну, взяла соль, хлеб; значит, наговорила это всё, и скормила ей. И что ты думаешь? Она вот переступит, раз другой посмотрит на меня, ну вот — и всё. И потом до конца я доила, хоть бы что. Пока Настя сама не приехала с больницы.

<а что говорили при этом?>

Ну я так, с проста-то, значит: Хозяин-батюшко, помоги коровушку обрядить. Не по… как говорится — не по своей воле, а по великой нужде. Ну вот так всё, три раза сказала вот, хлебушок этот скормила и всё.

Эвиденциальный показатель («как говорится») отсылает к определенным конвенциям социального действия, но не к собственно тексту: так принято говорить в тех случаях, когда кого-то о чем-то просишь. Женщина, обращаясь описанным выше способом к «хозяину», совершает конвенциональный акт, используя предоставленный ей традицией и располагающийся в сфере ее социального опыта шаблон социального взаимодействия.

Суть социального действия, реализующегося по такому шаблону — дар-просьба-принуждение, или, как определял эту социальную форму М. Мосс — обязывающий подарок. Даритель совершает инициативное действие, выводящее ситуацию отношений из зоны стабильности. Одариваемый, кто бы он ни был — дух или человек, принимая приношение, тем самым принимает на себя определенные обязательства: дар есть неявная форма принуждения. Он оказывается вынужденным либо принять приношение и делать просимое (при этом содержание просьбы может быть отложено на неопределенный срок), либо отказаться от дара. Отказ от дара немедленно переключает отношения в зону конфликта[3].

Таким образом, данный магический текст может быть квалифицирован как конвенциональный коммуникативный акт, реализующий заданный конвенцией прагматический шаблон. Стереотипными оказываются его, зафиксированные социальными конвенциями, прагматические показатели. К ним, как мы видим, могут быть отнесены формы обращения и тип речевого акта (директив), а также показатели, традиционно не связываемые с прагматическим уровнем высказывания — ритмическая организация и амплификация (утроение).

Отнести последние два параметра к прагматическим позволяет то, что они оказываются маркерами, общими для всех магико-ритуальных действий. Они служат способом размыкания границы между реальностью людей и реальностью сил, сигнализируя то, что произошло подключение дополнительных кодов, меняющих конструкцию используемых в данном акте знаков. (К характеру этого изменения и его прагматическим основаниям мы обратимся чуть ниже, поскольку такое рассмотрение необходимо требует обращения к общей теории знаков).

Рассмотрение ритмического строя северно-русских заговоров, предпринятое Е. В. Хворостьяновой на материале рассматриваемой нами традиции, привело исследователя к важным выводам относительно природы ритмической организации заговорной речи: «Заговорное слово, которое является одновременно и предметом, и акцией, функционирует в качестве своеобразного иероглифа, в котором „предметно-изобразительная“ сторона и значение регулируют динамические отношения между речевыми единицами. Таким образом, ритуальный контекст задает „ритмическую универсалию“, предопределяющую фактуру словесного текста. Саму эту универсалию можно охарактеризовать как ритмическое остинато словесного, пластического и музыкального рядов, то есть устойчивую ритмическую модель, которая неизменно воспроизводится (одновременно или последовательно) вербально, акционально и, возможно, музыкально-интонационно».[4] Наличие ритмической организации, рассматриваемое прагматически, свидетельствует о наделении акции обращения к «хозяину» статусом ритуала[5].

Второй факт, вынуждающий нас пересмотреть оценку природы заговорной речи, связан со специфическим характером отношения между заговорной практикой и заговорной словесной традицией.

Наряду с привычными для фольклористов утверждениями о том, что «слова» надо перенимать, что свидетельствует в пользу представления о воспроизводимости собственно вербальной части магического ритуала, мы сталкивались и с иным отношением к магическим текстам. В д.Топса (Виноградовский район Архангельской области, 1990 г.) известная на весь район знахарка на вопрос о текстах заговоров сообщила о том, что ей не нужно знать какие-то особые тексты, поскольку для каждого пациента у нее есть «словина». Ей нужно посмотреть на человека, чтобы увидеть (узнать) его «словину». Знающая, таким образом, сообщала нам о том, что она усматривает знаки («слова»), устанавливающие операционную связь между человеком (взятым целиком, вместе с тем, что является его «социальным телом») и его проекцией в плане символической реальности[6].

Пример, который мы уже использовали выше в другом отношении: обучая свою молодую родственницу «обряжать» корову после отела, чтобы та давала доить, «знающая» (Вашкинский р-н, 2000 г.) подробно объяснила, что нужно делать: обойти корову с последом, поставить ухват в ведро с водой и т.д. Но при этом предложила обучаемой самой догадаться о том, что нужно при этом произнести. Посвященная, младшая, рассказывая эту историю студентке, проходящей фольклорную практику, сделала то же самое. Она предложила девушке самой придумать необходимый текст («Ну а ты бы что сказала?»).

Еще один пример того же рода из интервью с пастухом:

Бел18-503

«Обход он и есть обход. И тут ещё дело в другом, тут ещё хожу, у меня свои слова.

<Какие слова?>

Я же тебе сказал, у каждого свои секреты. Эти слова, они… Ну, как тебе сказать, мне эти слова никто не передал. Я просто-напросто эти слова…, это мои слова, мои, личные мои слова. Всё. Я вот, например, я вот пастухом не напрашивался. Ко мне люди подошли, сами попросили. И всё. Если б не попросили… это самого себя на грош не ставить. А знаешь, есть такой кодекс мужской чести… Я не боюсь этого слова, я не навязывался никогда, люди сами подошли и попросили. Я до этого три сезона пастухом проработал, у меня было 100, 160 и 100 голов. А тут 30 голов. Но ответственности на 200% больше, потому что здесь все частные коровы, некому пасти. В поле хозяин пастух, дома — ты хозяйка. В поле хозяин — я, потому что я за них отвечаю.

<Может какие-то предметы есть особые, с которыми обход совершается?>

Есть.

<Иконка?>

Да. Показать?

<Они где-то лежат?>

Они у меня в кармане всё время лежат (показывает).

<И с ними обход и делается?>

Само собою. Вот иконка. А тут читать не дам. Это всегда со мной.

<Всегда?>

Всегда!

<Поэтому коровы вас слушаются?>

Они не слушаются, они меня боятся. Они должны меня бояться, чтобы они чужих не подпускали.»

Во всех этих случаях, как мы видим, речь идет о необходимости проявления или наличии некоторой способности заговаривающего, не связанной с традицией и обучением — «личные мои слова».

Третий факт — характер варьирования заговорных текстов. Следующие записи были сделаны от Александры Федоровны Г.,(80 лет) в д. Березник (Роксомского сельсовета Вашкинского района). Заговоры были частично переписаны с рукописных листков, частично задиктованы. Заговоры, которые мы записали с листков, Александра Федоровна переписала сама, некоторые — «из газеты», некоторые «из книжечки».


Грыжу загрызаю,
Все 12 видов.
Загрызаю, заедаю.
Золото — золотом,
Серебро — серебром,
Бром — бромом.
Есть болезнь, уходи добром.
(Текст произнесен по памяти)

«Сравнивая этот текст с другими текстами заговоров на грыжу, записанными нами на той же территории[7] (ТРМ 373-398), можно увидеть несколько общих тем, свойственных заговорам грыжи. Во-первых, чаще всего используется модель первого лица. Говорящий называет себя в качестве актора — «я загрызаю», «заедаю», «унимаю», и называет объект действия — «двенадцать грыж». В некоторых текстах в качестве орудия, используемого для извлечения грыжи, называется нечто металлическое: «грыжу закусила медными губами, железными зубами» (ТРМ 376). Прагматическая модель таких заговоров может быть и иной: действие совершает не сам заговаривающий, но мифологический исполнитель, которого «видит» заговаривающий, «прикусывая» грыжу: «во быстрой реке есть рыба съедуга, съедает у раба Божья младенца…» (ТРМ 375), «кусаю я грыжу и вижу: сидит кошка на окошке с железными зубами, железными когтями. Аминь. Аминь. Аминь. Она грыжу переедает…» (ТРМ 377).

Вместе с тем, очевидно, что перед нами — различные высказывания. Их объединяет общая пропозиция — съедать/загрызать грыжу (план сюжета) и общая цель (план речи)[8]. Обратимся вновь к нитервью:

«Я кровь умею заговаривать:


Бежала собака,
Несла рукавичку.
Рукавица упала,
Вся кровь перестала.
Аминь.

Ничего делать не надо, что делают-то. Заговоришь, вот кровь и остановится.»

Вновь перед нами использование общей сюжетной модели при несомненном различии текстов. Сравним: «Шла старуха по угору, за собой собаку вела. Собака урвалась. Вся кровь замелась» (ТРМ 446), «шла я за речку по дощечке, держалась за веревочку, веревочка урвалась, кровь унялась». (ТРМ 449).

От сглаза ребенка: Если кто хвалит ребенка, нужно облизать дитю правую ручку, три раза сплюнуть на землю.


Чистая вода, чистые глаза.
Смой болесть, слеза.
От того же:

Три щепочки соли бросить в стакан (с водой) и шепчите:

Свет батюшка, Божья матушка, мне помогите с раба (имя ) сглаз снимите. Аминь.

*Воду на улицу вылейте.

Грыжа, ты грыжа, боровая грыжа, грызи ты пенья, коренья и серое каменье, и поди ты, грыжа, во чистое поле гулять. Там ты разгуляйся, там ты разыграйся. От раба Божья (имя) во веки веков. Аминь.

Фу ты, ни кровь, ни раны — чистая рана, ни синей опухоли. Ножом-топором не секлась, никаким инструментом. И нет у раба Божья (имя) ни щекотки, ни ломоты, ни синей опухоли.

Летел ворон, пал на камень. У раба Божьего кровь не канет. Аминь.

Ласточка и нарыв, летите далеко, за синее море. Ласточка потом возвращается из-за синего моря, а нарыв — никогда. Аминь.

Царь-огонь, Царица-Искра! Как искра гаснет, так боль сохнет.

Как на дереве сучок сохнет, так на рабе (имя) сохнет чирей. Сохни. Как из сука смоль, из чирья гной. Откуда пришел, туда иди. Во веки. Аминь.

Я шепчу, а ты слышишь? У меня ухо не болит, не стреляет. Так у тебя будет. Аминь.

Астму заговаривают:

Плыви вдоль по реке, не поперек, не назад. Аминь, Аминь, Аминь. Ребятушки-чертятушки, сядьте на челнок, а то не челнок, — ветка, дубок. Вам на ней кататься, а мне без болезни остаться. Слово-дело не переломить. Ключ, замок, молодой дубок. Аминь.

От клопов, тараканов:

Я пойду к заутрене, вы, клопы-тараканы, — вон из избы. Пасха идет в дом, вы — из дому. Аминь. Христос воскрес, а моей семье — здоровья, моему дому — богатства, моему полю — урожай. Аминь.

На Вознесенье: Прошу ради Христа за рабу-ту Божью (имя), чтоб дал ей Господь (то-то). Аминь.

Отчий дом, отчая земля, оберегите и сохраните раба Божьего (имя) в путь-дорогу.

Ложась спать, поставь тапки: Вам в этих углах стоять, а мне до зари спать. Аминь.

Когда печь моешь, белишь: Забелю грязь, а с ней чтобы всякому лиху пропасть.

Вот записано, а я вот и не знаю. (Дальнейшие тексты переписаны А.Г. и она их толкует):

Боже, исцели, от всей боли, как Козьма и Демьян исцелили 5 ран. Аминь. *Вот какая боль, не знаю.

Обливайте водой голову, произнося: Бог, Адам, избавь, излечи своего слугу. Так вот, когда, видно, голова болит. (А это каждый может сказать?) Дак, как не может. Чего записано с бумажки, то и каждый может сказать.

Когда нарывает:


Взяла, зажгла,
Отсчитываю, отпеваю,
Отговариваю, исцеляю.
Словом и делом,
Губами-зубами,
Ведро(?) зла, уходи.
Тело раба Божья от боли освободи.
Во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Аминь.

Из приведенного интервью достаточно хорошо видно, что рассказчица по-разному оценивает возможность употребления «своих» и выписанных магических текстов. «Свои», как это показывает сопоставление с уже имеющейся в нашем распоряжении коллекцией северно-русских заговоров, ориентированы на общие приемы заговаривания, но не имеют точных образцов. При этом их результативность оценивается как высокая. «Чужие», по оценке нашей информанки, это тексты, которыми может воспользоваться любой.

Та же ситуация сохраняется и в отношении невербальных форм магического поведения. «Знающие» используют известный им принцип, но строят свое собственное магическое высказывание. Так, например, известен святочный способ гадания на перекрестке: зачерчиваются (описывают вокруг себя кочергой или другим железным предметом) — рисуют круг на снегу, загадывают на суженого и слушают. Приведем пример использования этой модели с другой целью[9]:

«У одной женщины дочка сидела (в тюрьме). Вот она одна ходила, зачертилась и слушала. Она ложилась, на землю, ложилась. Она услышала: „Роспуск“. Вот это слово. Дочку-то и отпустили из тюрьмы. Не через долго, не через долго, в какие-то дни пришла дочка».[10]

Аналогичный принцип был использован и в случае пропажи человека в лесу. За год до нашей полевой работы в д.Ухтома Вашкинского района в 2000 г., в лесу заблудилась женщина, которую искали и нашли только через неделю. Обстоятельства этого события были рассказаны нам многими жителями деревни. Приведу отрывок из полевого отчета Е. Чердынцевой:

«А Антонина Васильевна, которую я встретила в поле, мне рассказывает, „Ну а потом я у ее спросила… Я, говорю, дак ты как, говорю, этот… кто с тобой был, ты ходила“ — „Дак одной никого, никого со мной не было“. Он, видимо, ей не казался, лесовой». И потом поведала о том, как они с подругой (Марией Макаровой, которую в Ухтоме зовут «Марьей-кудесницей») и с дочкой Кузьминовой сами пытались ее найти. «Вот Маша и говорит: „Дедушко лесовой, скажи уж, подай какой знак, уж если Михайловна жива, дак…“. Вдруг по дереву как дятел 3 раза… Но потом Маша Макарова и говорит: „Пойдемте сходимте к завору ввечеру, может чего и хлеба положим на пяту у завора… А там дальше у кладбища первый завор, а туда дальше есть второй, дак вот мы собирались ко второму завору“. В итоге Маша Макарова не пришла и пришлось им идти вдвоем. „Подошли, я говорю, Валя, давай закрестимся мы. Ну, я 3 круга сделала. Встала в круг“. Вдруг услышали как будто топот лошадиный, „Валя, говорю, слышишь?“ — Она, говорит, чево?» Постояли мы в том кругу, постояли, а потом расчертились в обратную сторону и пошли домой. Неудачу Боброва объяснила так: «Вот и не надо было у нее спрашивать…Чего бы уж дальше было, а я испугалась.» Закончилось все тем, что Кузьминову нашли лесники«[11].

Можно предположить, что спонтанные магические высказывания являются не результатом забвения традиции, но проявлением компетентности посвященного. Компетентность проявляется не в знании ритуальных текстов, но в свободном владении различными магическими стратегиями, владении, дающем возможность порождать магические высказывания самостоятельно, за счет подключения дополнительных кодов, меняющих форму знаков, используемых для магических актов.

Все это заставило нас предположить, что когда наши информанты говорят о «словах», они говорят в точности о том, что имеют в виду — именно слова, а не тексты, как это принято считать фольклористам. Но это слова особые. Это — знаки-операторы, слова, обладающие иным, по отношению к профанному словарю, потенциалом. Посредством их устанавливается эквивалентность определенных зон реальности жизни и реальности смыслов. Знание «словины» человека есть одновременное видение его в двух проекциях — физической и символической — и владение именами, посредством которых устанавливается связь между ними.

Употребление таких имен позволяет связывать область смыслов (символическую или мифологическую реальность, реальность «видения») и реальность жизни и преобразовывать отношения между ними. О реальности «виденья», о ментальных актах, совершаемых в момент магического действия нам известно очень немного (во всяком случае, в отношении русской магической традиции), но именно поэтому сообщения касающиеся их очень значимы. Так, например, одно из сообщений о ментальном плане заговора возникло случайно, во время нашего разговора с 79-летней женщиной из Роксомы (Роксомский с/с, Вашкинский р-н, 25.07.01)

Надежда Ивановна: — Я четырех во хлеву родила со скотиной. Некогда. Мама у меня была, я лежу во хлеве, да принесу. Мама блины пекет. «Мама! Возьми ребенка» -«Господи ,благослови ребенка, Надька.» На печку кинет. Там и одеялко. Только 3 дня пройдет и работать.

Находившаяся в этот момент в доме дочка Надежды Ивановны Маша, учительница, обратилась к ней с напоминанием о том, что та ее учила заговору, который нужно было произнести в родильном доме после появления ребенка на свет:

Маша: — Чтобы ребенок, когда родится, был спокойный, нужно было про себя проговорить слова и представить себе большой камень.

/А какой? — Обратившись к ней, спросили мы. Надежда Ивановна. была явно смущена откровенностью дочери и молчала)./

Я представила, который недалеко от деревни. На котором мы в детстве бородавки сводили.

Как видно из этого примера, совершение определенного речевого акта предполагает также и совершение определенного ментального акта. Еще один пример — рекомендация совершения необходимого ментального акта в момент заговаривания:

Ваш20-115

…у меня супруга надо мной смеялась, или отец и мать, что старше нельзя говорить эти слова, младше можот передавать. Кровь заговаривать. Вот палец порезал. Они мне сказали простые слова. Только не надо передавать, мол, ну без надобности, без ничего такое, дитям там учат, моя сразу надо мной смеялась, а вот по теперешнее, живём сколько, время, как палец ранила, так ко мне и бежит.

<А какие слова?>

Не надо, говорит, не надо, наверное. Она вот, а она может фурункул заговорить. Есть слова, знает.

Сучок ищот, сучок водит-водит, вот по этому водит и какие-то говорит слова. И всё, говорит слова. Вот мне она не говорит, я старше её, дак нельзя.

А это вот мине мать. И я всё время вот, и у себя вот мало ли что, вот косу поднаставлял раньше дак. В колхозе дак косили дак. Работал, дак порезал косой когда…Кто говорит, что не это, что кровь сворачиваэтся, что, мол, это роли не играэт. А кто знаэт?

<Только слова? А действий нету?>

Никаких действий, нет. Слова скажошь и всё. Потом ну вот этот листик ищошь ишшо вот это подорожник растёт, знаете? Подорожник навернёшь вот так, подержишь маленько, и всё, пошёл работать.

<А мне не скажете?>

<Пауза>.Не надо говорить, не надо, это не надо распространяться. Так знаэшь, это же…можот, я буду говорить, дак мне потом действовать не будет. Действовать не будет.

Идёт баба…ладно, скажу. Идёт баба…Я вот так говорю, что, над ранкой дышишь вот так<говорит, близко поднеся палец ко рту>.


Идёт баба.
За бабой бежит собака.
Собака пала.
Всё кровь, кровь запала.
У раба Божья….
…как его имя, как звать…у раба Божья, вот меня Виссарион зовут…
…Виссариона Святого.

Вот и всё. Подержи вот, и она сразу сгустеется, умнётся.

Идёт баба…
…представь вот.
За бабой бежит собака.
Собака пала.
Вся кровь запала.
У раба Божья
Виссариона Святого.
Во веки веков. Аминь.

<...>Один раз сказать.<...>Поплевать три раза вот так вот.<...>Вот так воздухом просто.<...>Ну, запомни или вы записали это, да? Ну, вот это попробуйте, можот, не знаю. У меня дак действует.

Здесь рассказчик наставляет младшего — собирателя — как нужно заговаривать, обучает его и, поэтому, дает указание относительно того, что нужно видеть «внутренним зрением» во время заговора: представь то, что говоришь.

Следующий пример — спонтанное «видение» матери пациента, магический акт по исцелению которого совершался на большом расстоянии от него.

Бел20a-44

Еще у меня лично у самой был случай, когда сын у меня был маленький. Ему тогда годик был. Мы приехали к маме, а он голоштанненький был. Без трусиков, безо всего выбежал на крылечко — и бабушки все так стоят — и он так об порожек стукнулся. Заплакал, заплакал, заплакал. Кто, говорят, надо в темное место, кто куда! То ли красным закрыть, то ли черным! Я там ушла за дверь, там его качаю, качаю, он все плачет, все плачет, а опухоль у него идет и идет, и уже так до плеча.

Мать рассказчицы отправилась в другую деревню к «бабушке». Она сама в это время прилегла отдохнуть вместе с сыном:

Она там че-то, видимо, в это время шептала. А у меня вот Павлуша-то стих. И я в полог легла на бок, руку перед собой положила, и он рядом на руке лежит и уснул. Птичка села мне на это место <пальцы руки>, на руку, и так вот на меня смотрит. Серая птица, такие летают вот, рябину клюют, такие глаза черные, смотрит так на меня. И я тоже на нее морю. Она -прррх! И прямо в полог. И куда исчезла птичка эта, я не знаю. Я потихонечку беру Павлика на кроватку, давай все шарить, шарить, и нигде ничего не нашла. Где эта птичка? Мама приходит, говорит, что бабушка сделала. А в это время она как раз что-то, видимо, шептала, делала.

Вторая — иная — реальность представляет собой площадку для магической деятельности и составляет предмет магического «видения». У нас есть основания полагать, что она топологически совпадает с пространством связей (социальных, логических, психологических), служит его иконическим знаком. Это, действительно, невидимый мир. Но это не иное царство — двойник физического мира. Это невидимый мир отношений и качеств, пространство понятийных категорий. Сакральная реальность — иное членение того же мира. Основными элементами этой реальности служат знаки-имена, магические метафоры качеств и отношений, и знаки-предикаты — силы, магические метонимии воли, компетенции (власти) и пространственного статуса (владения).

Необходимость введения в наш анализ характеристик знака (индекс, икона, символ) основана на следующем соображении. Мы полагаем, что одним из условий переключения семиотической деятельности на магический регистр, является изменение сущности используемых в этой деятельности знаков[12]. Необходимо при этом подчеркнуть, что речь должна идти не только о вербальных знаках. Семиотическими являются все компоненты коммуникативной процедуры: время, место, говорящий и его статус и пр. Каждый из них может быть подвержен преобразованию. «Анализ сущности знака, — писал Ч. С. Пирс, — доказывает, что всякий знак детерминирован своим объектом: во-первых, когда он имеет какие-то из характеристик своего объекта — этот знак я называю Иконой; во-вторых, когда он реально и в своем индивидуальном существовании связан со своим индивидуальным объектом — этот знак я называю Индексом; в-третьих, когда более или менее приблизительна достоверность (certainty) того, что как денотирующий свой объект он будет интерпретирован вследствие привычки… — этот знак я называю Символом.»[13]. Пирс пояснил свое определение следующим примером: «Отпечаток ноги, найденный Робинзоном Крузо, служил ему Индексом того, что на его острове есть некое существо, а тот же отпечаток ноги, высеченный в гранитном монументе славы, будучи Символом, возбуждает в нас идею человека вообще. Что касается Икон, то каждая обладает некоторым более или менее явным характером своего Объекта… Икона не замещает именно ту или иную существующую вещь, как то делают Индексы. Ее объект в аспекте своего существования может быть чистой фикцией. Еще менее ее Объект необходимо есть одна из тех вещей, что встречаются нам привычно. Но одну уверенность Икона на самом деле дает нам, причем уверенность самой высокой степени. Речь идет о том, что данное умственному взору, — Форма Иконы, что также есть и ее объект, — должно быть логически возможно».[14] В других работах он для толкования понятия Иконы приводил в качестве примеров графики, формулы, карты, схемы, представляя этот тип знака как выражение некоторых отношений.

Так, например, знак «собака» может выступать в ситуации указания на конкретный объект в качестве индекса («убери собаку»), в качестве символа (вербального — «в деревне много собак») или в качестве иконы отношений — изображение собаки на закрытых воротах. В тексте заговора на кровь, который был приведен выше, слово собака используется также иконически — как метафора.

Идёт баба. За бабой бежит собака. Собака пала. Всё кровь, кровь запала. У раба Божья….

«Рана» — «кровь» логически связаны как причина и следствие. В этой связи выделяется одно из ее качеств — одно следует после другого. Это качество обозначено посредством особого знака: метафорического сюжета; «баба» и «собака», следование их друг за другом пространственное, а не каузальное. Здесь происходит метонимический сдвиг: установление соответствия между отношением рана-кровь и отношением баба-собака меняет логическую интерпретанту первого, происходит подмена причинного следования на следование пространственное. Такая связь может быть разорвана, что и совершается в акте заговора. «Собака» в этом тексте — с ее способностью двигаться и не двигаться (бежать и пасть) представляет собой иконический знак отношения подвижности и неподвижности.

Бежала собака. Несла рукавичку. Рукавица упала, Вся кровь перестала.

Аналогичное семиотическое преобразование в следующем тексте:

«Ночь до зари, заря до свету, у рабы Божьей у Александры, аминь, аминь, аминь, ожог до слова, аминь, аминь, аминь» (ТРМ № 129). Качество, иконой которого служит сюжетный план — последовательность, при которой каждое следующее звено отменяет предыдущее. Это качество представлено как общий план содержания и для сюжетной и для дейктической части высказывания: ожог и мои слова размещаются в такой же последовательности — последующее отменяет предыдущее.

Магические процедуры, как мы видим, имеют два логических хода. Первый ход — утверждение темы: вводится некое качество, метафорически поименованное знаком, создаваемым в процессе магического акта. Второй ход — перформативный акт, за счет которого утверждаемое качество присваивается объектам реального мира, что совершается за счет преобразования последних в иконические знаки, содержанием которых становится то же качество.

«Когда выпускаешь коров, взять долгую нитку и на каждую животину завязать узел — т.е. на одной нитке завязывать узлы, подразумевая под каждым из узлов одно своих домашних животных, — сколько голов, столько узлов, и приговаривать: «Как ты, милая ниточка крепко сидишь, так, милая животишко, крепко стада держись» Ниточку привязать, чтобы все коровы перешли через нее (ТРМ № 148). Не слова, но сами объекты — нитка и скот в этом контексте — знаки определенного качества (связанности, сцепленности). Здесь — акциональное действие преобразует вещи в иконические знаки, вербальное — закрепляет смысл, указывая, какое именно качество объединяет их.

Перенос утверждаемого из символической реальности в реальность социального пространства, перформация, преобразование мира отношений происходит за счет изменения их связей на символической карте-иконе. Она может быть дана в «видении» — сознательно представляемой «умственному взору», или же изображена через определенный предметно-акциональный ряд.

Условием эффективности такого действия является размещение произносящего магический текст в особой позиции. Он либо сливается с волей, силой, компетенцией (ср. «быть в силах») и тогда совершает перформативные акты, что обозначено концептом «знать»: уметь видеть обе реальности, уметь называть их и иметь силу совершать семиотическое преобразование. Либо, как это происходит в магических актах-обращениях, заговаривающий способен лишь призывать хозяина-«силу», препоручая ему совершение нужного действия в замен приносимого дара.

Мы можем сделать вывод о том, что в общем поле магико-ритуальной практики, факт которой маркирован наличием ритма, акциональных и речевых амплификаций, заговаривающий может занимать различные ролевые позиции.

Позиция просящего «силу» предполагает действия, аналогичные отношениям между людьми. Заговаривающий в этом случае ведет себя в соответствие со своим статусом. Хозяйка — в платке и обута, и в случае обращения к силам дома-двора, и в случае обращения к лешему. Хозяин — с непокрытой головой (в доме) и, непременно, с покрытой — в лесу и на воде. Ритуал просьбы оформлен пластически — поклоном — и поддержан даром («относом»).

Позиция, предполагающая вхождение заговаривающего «в силу», существенно иная. Ее специфика касается практически всех параметров коммуникативной процедуры.

В магических актах такого типа чаще всего совершаются определенные преобразования пространства и времени посредством создания их знаков и семиотических манипуляций, с ними производимых.

Если в случае просьбы к силе пространство и время учитываются в качестве условия эффективности коммуникативного акта, оставаясь в наборе статических параметров процедуры, то в этом случае они перемещаются в ее динамическую часть. Заговаривающий конструирует контекст:

«Брали три камешка небольших: один камешек из байны, другой — какой первый на улице попадется, третий — в доме какой найдут… А воду в ключе брали, зачерпнуть так, чтобы не вылилась и дальше не выливать и не переливать…» (ТРМ № 322). При лечении озыка.»Ребенок ревит. На вечерней заре по окнам с ним ходят. «Первая заря Марья (подходя к первому окну), вторая заря Дарья (у второго), третья заря Пеладья (у третьего), не смейся, не галься над моим дитем. А смейся и галься на дне речном… (ТРМ № 333)

„Раз и два вроде родимчик стал ее брать… Та пришла, ходила шесть недель к нам на заре на вечерней. От скобки не отходила. (Иногда ложились спать до ее прихода, но близко к двери, чтобы придя, она могла одной рукой прикасаться к ребенку, а другой держаться за скобку двери). От скобки не отходила, рукой за скобу держится и шепчет…“ (ТРМ № 404)

„Девушка, ты поди, возьми с ключа воды…“, а сначала она: „Побежишь ты на участки-то, дак возьми земли, возьми, — говорит, — конвертик и приговаривай: „Мать сыра земля, принимай или леготы давай“… Ну вот, я побежала по участкам, чтобы с поля брать дак, с этого конца берешь, чтоб тот конец не видно было… С двенадцати полос надо, с двенадцати полей…“ (ТРМ № 405)

Ваш20-41

<а вот как корову заводят, тоже так говорят?>

Денюжку кидают, хлебца кусочек кинут, потом животинку заводят. Да, хлебца кусочек и денежки кинут там. Место, где она будет стоять.

Г: следки завслед кинут.

<а следки - это что?>

А: следки — вот где ступает животинка — идет, так след кинут, земельку.

Г: так вперед, чтобы <нрзб.> пройти, и сам заходишь, и следки вперед. Закинут, чтобы она впяту-то не шла. Чтоб домой ходила.

А: у Наташи-то убегала и то скотина, помнишь? Корову — приходила, ходила когда: „Нюра, чё ли ради Христа будет, подсобляй! Бежит корова домой и всё“. Мы всё по прогонам-то погоняли, да следок покидали завслед за стадом, чтобы она со скотиной ходила. Ведь привилася!»

Вне зависимости от того, какая субстанция используется в качестве знака — пластическое действие, предмет или звучащее слово — природа магического знака, организующего перформацию, остается той же. Это знак иконический, он призван воспроизводить отношения или качества, имеющие место в действительности[15]: полноты и меры (воду не доливать и не переливать), периода (зори), мерности пространства (полосы на полях) и пр.

Слова и вещи, оставаясь самими собой фактически, перемещаются в акте магии в новое интерпретационное поле, включаются в иные отношения. Они становятся знаками, «обладающими свойствами своих денотатов»[16], т.е. — преобразуются в иконические знаки. Но и не только это. Вторым этапом магического акта является изменение объекта, репрезентированного в качестве знака, в отношении его интерпретанта. Здесь нам следует вновь обратиться к определениям Ч. С. Пирса, толкующего интерпретант в прагматическом смысле: «… у Знака есть Объект и Интерпретант, последний из которых есть то, что производится Знаком в Квази-уме, то есть Интерпретаторе, посредством детерминирования его к некоему переживанию, или усилию (exertion), или Знаку — такая детерминация и есть Интерпретант. Однако остается указать, что обычно есть два Объекта и более чем два Интерпретанта. Именно же, мы должны различать Непосредственный Объект (Immediate) — Объект, как его репрезентирует Знак, и Бытие которого, таким образом, зависит от его Репрезентации в Знаке, — от Динамического (Dynamical) Объекта — Реальности, которой некоторым способом удается детерминировать Знак к его (Знака) Репрезентации. В отношении Интерпретанта мы равно должны различать, во-первых, Непосредственный Интерпретант — интерпретант, как он открывается в верном (right) понимании самого Знака, и который обычно зовется значением (meaning) знака; во-вторых, мы должны выделять Динамический Интерпретант — действительный эффект, реально детерминированный Знаком как Знаком»[17].

Для совершения преобразовательного акта необходимо, как мы видим, переключение кодов восприятия и узнавания. Можно предположить, что именно эта способность — умение переключать коды — и именуется в традиции «знанием». Такое переключение возможно при наличии культурных конвенций, уже не социального, а когнитивного плана, задающих парадигму иконических знаков данной культурной традиции и правила их кодировки.

Знание конвенций является фактом необходимым — для толкования иконического знака (например, в мантике), но не достаточным — для осуществления перформативных магических актов. Можно знать, что птица, влетевшая в окно — знак дурной вести или скорой смерти, но для того, чтобы изменить предполагаемое несчастье, этого знания не достаточно. Знающий должен — применив определенную стратегию перекодировки — превратить один знак в другой, поменяв условия соответствия между знаками и объектами за счет введения нового интерпретанта. Рассмотрим следующий пример. Действие — очерчивание безымянным пальцем нарыва, повторенное трижды, преобразует предметы в знаки: наделяет предметы знаковым статусом. Речевой акт устанавливает то общее качество — отсутствие признака, знаками которого они теперь и всегда будут являться.

(Бел20-117)

От нарыва:

Этому пальцу имя нет, а этому чирью места нет.

Три раза по часовой стрелке, говоря «Аминь. Аминь. Аминь.»

Наиболее распространенным приемом магических преобразований служит транспозиция сюжета (плана истории) на прагматический уровень (план речи). Знаки-метафоры свойств и качеств перемещаются на прагматический уровень высказывания. Им отводится позиция адресата[18]: «Мать сыра земля», «Заря Марья», «Ниточка, ниточка» и пр. Каждый камень или уголёк именуется — «от женского полку, от мужского полку, от озыку, от дневной притчи, от ночной притчи» (ТРМ № 324).

От сглаза ребенка: Если кто хвалит ребенка, нужно облизать дитю правую ручку, три раза сплюнуть на землю.


Чистая вода, чистые глаза.
Смой болесть, слеза.
От того же:

Три щепочки соли бросить в стакан (с водой) и шепчите:

Свет батюшка, Божья матушка, мне помогите с раба (имя ) сглаз снимите. Аминь.

Воду на улицу вылейте.

Грыжа, ты грыжа, боровая грыжа, грызи ты пенья, коренья и серое каменье, и поди ты, грыжа, во чистое поле гулять. Там ты разгуляйся, там ты разыграйся. От раба Божья (имя) во веки веков. Аминь.

Подобное переключение определяет выбор «коммуникативного коридора», поскольку именование адресата устанавливает определенный тип отношений между коммуникантами. Здесь — это отношения магической силы-связи, что подразумевает особое положение самого заговаривающего, его особую роль. Факт принятия на себя подобной роли заговаривающий обозначает определенными семиотическими действиями: так же как он преобразует вещи в иконические знаки, заговаривающий преобразует себя. Он делает себя знаком «силы».

Так поступила знакомая нам женщина, которую мы знали как повитуху и от которой записали около двадцати заговоров (1990 г., Виноградовский р-н Архангельской области). Рассказывая их, Татьяна Федоровна ничего не сказала о том, как себя вести при осуществлении магического акта. Но, оказавшись свидетелем этого действия, я увидела существенные перемены в облике и поведении этой женщины, которые однозначно указывали на то, что это действие требует от нее особого состояния. Накануне днем мы разговаривали со сгорбленной старушкой с быстрой речью и уклончивым взглядом, одетой в обычный ситцевый халат. На вечерней заре, перед совершением заговора передо мной была другая женщина — очень собранная, с прямой спиной и открытым взором. Она переоделась. На Т.Ф. были явно где-то долго хранившиеся очень чистые вещи — юбка, светлая кофта, новый платок на голове. (Мне подумалось, что это вещи из заветного узелка на смерть, но спрашивать я не решилась). Поверх кофты был повязан традиционный плетеный пояс. До этого в деревне мы не встретили ни одного человека, который бы его носил, хотя нам часто показывали их в домах. Было видно, что она «встала благословясь, пошла перекрестясь».

Еще один пример изменения собственного облика в ситуации магической коммуникации:

(Александра Павловна Иванова 1925 г.р. 12.07.01 (Шольский р-н поселок Конево))

Вот здесь бабушка жила, в лес ходит за грибами, за ягодами. Так вот она вечером поздно прощалась с лесом. Я видела, что она была в одной сорочке, волосы распущены. До 17-го октября в лес ходят. После в лес больше не ходят. Всегда надо поблагодарить лес. Она в лес ходила, говорила, никогда с пустыми руками из лесу не уходила. Верила, благодарила.(а какие слова она говорила?) а это я не знаю, тайные, вечером поздно она вышла, когда все спят.

Перечень фактов подобного рода, достаточно хорошо известных в этнографии, может быть продолжен. Нам важно отметить то, что семиотическое преобразование заговаривающим самого себя в акте магии носит регулярный характер.

Акторы социального пространства — нуждающиеся в лечении или помощи — в реальности заговора, напротив, перемещаются на позицию объектов, которым, в результате перформации, присваиваются новые свойства[19]. План сюжета или истории, на которую ссылается заговаривающий как на прецедент, становится планом речи, разворачиваясь в актуальный контекст высказывания.

Дейктический план, определенный актуальной задачей заговаривающего, напротив, перемещается в область пресуппозиции, служа основанием для совершаемого речевого акта:


«Ураз-ураз,
не ходи вперед,
не ломай костья,
не корчи жилья
У рабы Божьей (имярек)
По белу телу
Во веки веков
Аминь».(ТРМ № 469)

Магический перформативный акт представляет собой семиотическую процедуру, в которой каждый из параметров, вне зависимости от того, как какому контексту он относится — статическому или динамическому — представляет собой знак. Вербальные знаки — лишь часть этой процедуры. Ее смысловые компоненты — локация, номинация, предикация могут быть детерминированы за счет различных параметров, составляющих прагматический шаблон. Например: на утренней заре тоскующий должен пойти на реку до того, как кто-либо брал из нее воду и сказать: «Куды вода, туды тоска. С белого лица, с ретива сердца. Аминь». Время, избираемое для акции, — заря — представляет собой знак универсальной категории изменения, перехода. Река — пространственный знак той же универсалии — изменения, перехода. Именно это качество присваивается персоне, обозначенной в магическом акте непосредственно — лицом. В ситуации взаимодействия есть «я» и «ты» — коммуниканты, я говорю о чем-то (референция), говорю что-то (предикация), и размещаю то, что я говорю, во времени и пространстве, соотнося это с временем моего говорения. Специфика вербальной части рассматриваемого магического ритуала состоит в том, что мы можем подставить самые разные прагматические значения в заданную текстом конструкцию. Вербальный текст, в данном случае, представляет собой сценарий магического перформатива. «Сценарий — структура, описывающая определенную последовательность событий в данном контексте… Взаимосвязанное целое, состоящее из дыр и указаний на то, чем они могут быть заполнены. То, что заполняет одну дыру, влияет на то, что может быть в другой».[20] Мы можем прочитать предлагаемую текстом схему так: «куда идет вода, туда идет тоска». И тогда мы поставим себя вне этой, описываемой с внешней точки зрения, ситуации. Или: «Куда идет вода, туда иди тоска». Тогда я, говорящий, избираю тоску адресатом своего высказывания. Эти прагматические «дыры» магического текста в событии ритуала оказываются заполненными. Заполнение «дыр» происходит вне текста — на уровне ритуальной акции. Воду черпают тыльной стороной ладони и моют лицо. Необходимый глагол со всеми его личными и временными формами, необходимые местоимения, все, что нужно для соотнесения «плана истории» с «планом речи» дано вне речи. Предикация отсутствует в речи, она происходит на уровне семиотического действия.

Магико-ритуальным высказыванием является не только вербальная речь, но семиотическое действие, использующее разные материальные субстанции для своей реализации. Магические тексты, рассматриваемые в контексте их употребления, можно охарактеризовать как реализацию особого — конвенционального — типа семиотического поведения, включающего в себя как вербальные, так и не вербальные семиотические компоненты. Высказывания такого типа ориентированы на определенный прагматический шаблон, который обусловлен, во-первых, определенными социальными конвенциями, о которых шла речь выше, во-вторых, особой стратегией преобразования знаков, используемых в этом случае.


  1. См. напр. Славянские древности. Т. 2. С.240., Левкиевская Е.Е.Славянский оберег, с.15.

  2. Здесь и далее ссылки на шифры материалов Белозерской коллекции Фольклорного архива филологического факультета Санкт-Петербургского университета приводятся в тексте перед примером.

  3. Механизм такого магического принуждения был описан М.Моссом: "Обязывает в полученном "обменном" подарке именно то, что принятая вещь не инертна. Даже оставленная дарителем, она сохраняет в себе что-то от него самого. Через нее он обретает власть над получателем…" (Мосс М. Очерк о даре // Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии./ пер. С франц. М, 1996.С.98)

  4. Хворостьянова Е.В. Ритмический строй севернорусских заговоров // Русский фольклор. Т.ХХХ1. (в печати). Рукопись. С.114-140.

  5. См. об элементах сакральной маркированности текста: Левкиевская Е.Е. Славянский оберег. С.231.

  6. См. Адоньева С.Б. Фольклорный знак в контексте волшебной сказки // Адоньева С.Б. Сказочный текст и традиционная культура. Спб. 2000. С.

  7. Традиционная русская магия в записях конца ХХ века / Сост. Адоньева С.Б., Овчинникова О.В. СПб. 1993. №№ 373-398. Далее в тексте - ТРМ и номер текста.

  8. Вместе с тем в наших записях есть тексты, очевидно ориентированные именно на текстовой прототип (см. ТРМ № 380-384, № 386-392), а не на прагматическую модель. Но, как представляется, ориентация на воспроизведение текста связана с уровнем доступа к магическому знанию.

  9. Ср. использование ритуальной формы "похорон кукушки" для избывания смерти (во время второй мировой войны) : Шепталинская Т.С. Сухотинка. // Советская этнография. 1982. № 1. С.129-132.

  10. Зап. От Лукичевой М.И. 1912 г.р. (д.Зубово Шольского с/с Белоз.р-на) 18.07.97.

  11. Чердынцева Е. Марья Михайловна потерялась. Слухи и толки. Полевой отчет 2000 г./ ФА СпбГУ.

  12. Ср. использование предложенной Пирсом типологии знаков для описания каббалистических заговоров: Лекомцева М.И. Семиотический анализ латышских заговоров каббалистической традиции // Малые формы фольклора: Сб. статей памяти Г.Л.Пермякова. М. 1995. С.105-120.

  13. Пирс Ч.С. Основы прагматизма. Т.1. С.222.

  14. Там же. С.223-224.

  15. См. Моррис Ч.У. Основание теории знаков // Семиотика. М. 1983. С.37-89; Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию.СПб. 1998, с.123-135.

  16. Моррис Ч.У. Основание теории знаков. С.37.

  17. Пирс Ч.С. Основы прагматизма. С.233.

  18. См.: Топоров В.Н. О древнеиндийской заговорной традиции. С.14.

  19. В модели коммуникативного акта, как писал Р.Якобсон, "выделялись три "вершины": первое лицо - говорящий, второе лицо - слушающий и "третье лицо" - собственно некто или нечто, о чем идет речь… Так, магическая, заклинательная функция - это по сути дела как бы превращение отсутствующего или неодушевленного "третьего лица" в адресата конативного сообщения" (Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм. "За" и "против". М. 1975. С.198

  20. Р.Шенк, Р. Абельсон. Сценарии, планы и знание.// Труды IY международной объединенной конференции по испусственому интеллекту. М., 1975.